Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

кровь и почва

ВозродилиОсманизмъ, вып.80

Обычно, эта картина аттрибутируется такъ : 

Ветеран Великой Отечественной войны, Заслуженный художник РФ Пётр Степанович Бортнов (1918-2013). "Прорыв". 1980 г.


Я же вижу тутъ не просто «красную армiю» въ горахъ, а... конкретно турецкую кавалеристскую часть на Кавказскомъ ТВД. Гамидiё, судя по небольшому числу флаговъ. Флора совершенно южнокавказская, около Карса хвойныхъ приблизитеьно столько.


кровь и почва

какъ понимать литературу-82//выродившееся искусство-58

Надъ стихами Окуджавы

собственно, чуть сокращу текстъ (въ пользу СССР я не скажу ничего хорошего ибо тотъ режимъ и породилъ данную недокультуру) но добавлять ничего не стану,
окромя того, что находилъ его и его сподвижниковъ какими-то фальшивыми стилизаторами для мѣщанишекъ -- съ самого дѣтства

Collapse )

Какая-то великая ирония судьбы заключена в том, что поэт уходит из жизни не с именем Пушкина или пронзительным откровением на последних листах, а с именем Чубайса и жадным описанием кайфа в Париже. Вот уж действительно — каждому своё.


про пониманiе литературы см. тутъ

про выродившееся изкусство см. тутъ




.
кровь и почва

плебейство и общественная жизнь-30 . ИЗъ Галковскаго

Оригиналъ взятъ у galkovsky в 331. ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ
В последней ветке, как я предполагал, юзеры предельно чётко позиционировали себя как «мещан» и, соответственно, - «интеллигенцию». Завязался «диалог», который не получился, и получиться не мог. Между тем в смысле уровня культуры, приёмов полемики и жизненного опыта разница между этими фракциями не катастрофическая. Да, интеллигенты покультурнее и пообразованнее. Среди них, например, велика прослойка учёных-естественников. Среди мещан таких людей раз в 10-20 меньше и на поверку все они неуспешны в своей карьере. Но, в общем позиционирование определяется не столько социальным уровнем, сколько сознательным нравственным выбором. В чём его суть?Collapse )
кровь и почва

какъ понимать литературу-81/1 : атлантъ оказавшiйся диктатормъ-импотентомъ

Айнъ Рэндъ (Алиса Розенбаумъ). Атлантъ расправилъ плѣчи.

Часть I

Данный романъ неодолимо морализаторскiй, но эта мораль крайне топорна, малоэстетична и по большому счету противоестественна. И, по духовно-рассовому основанiю, она сродни большевицкой. При иныхъ условiяхъ, авторша романа сгодилась бы стать большевичкой, въ частности поскольку диктатуру импотентовъ она устроила изъ собственнаго брака. Да, отъ ея главнаго талмуда романа можно отдѣлаться фразой "книга еврейскаго статистика про фашистскую волю", но, по-моему В.Паперному удалось написать очень забавный очеркъ, который, читатели, я вамъ и предоставляю. Я стараюсь не кромсать чужихъ текстовъ .


Владимир Паперный. Алиса в стране чудес

1. Культ
Алиса Розенбаум родилась в Петербурге через несколько дней после Кровавого воскресенья, а умерла под именем Айн Рэнд в Нью-Йорке в 1982 году, незадолго до начала Фолклендской войны, продажи первого компактного диска и назначения Андропова Ген.секретарем КПСС.
Я столкнулся с творчеством Айн Рэнд, когда занимался историей модернизма. Меня заинтересовал ее роман «Источник»1 и его главный герой, архитектор-модернист Говард Рорк. Это было любопытное сочетание ницшеанства со вполне советской революционной романтикой. Мне удалось использовать несколько ярких цитат, но желания читать другие ее произведения не возникло. В 2012 году, когда кандидат в вице-президенты США Пол Райан заявил, что его решение посвятить себя политике было сделано под влиянием Айн Рэнд2 и ее книги «Атлант расправил плечи»3 , я решил узнать про нее побольше. Кандидат в вице-президенты находился всего в двух шагах от президентского кресла одной из самых влиятельных стран мира, поэтому знать, что именно повлияло на его жизненную философию, мне казалось важным.
При жизни вокруг Рэнд и ее философии «объективизма» сложилась довольно большая группа учеников. Я обнаружил, что даже сейчас есть люди, для которых Айн Рэнд является знаменем «свободного капитализма». Обе ее главные книги продолжают оставаться бестселлерами, в том числе и в русских переводах. При этом практически никто из серьезных философов, писателей и литературных критиков ни разу не сказал про нее ничего хорошего. Реакция левых понятна, учитывая воинствующее либертарианство Рэнд. Известна, например, фраза писательницы и сценаристки Дороти Паркер: «Ее роман нельзя небрежно отбросить в сторону. Его надо изо всех сил забросить как можно дальше»4 . Гор Видал, другой писатель с левым уклоном, считал, что точка зрения Айн Рэнд близка к «полной аморальности»5 . Удивительнее, что особенно непримиримы к ней были разочаровавшиеся левые, ставшие активными антикоммунистами, то есть ее идеологическими союзниками. Профессор Нью-Йоркского университета Сидни Хук, который в 1928–1929 годах изучал марксизм в Москве, а позднее был связан с Гуверовским институтом в Стэнфорде, описал ее философию так: «В этом уникальном сочетании тавтологии с экстравагантным абсурдом бросается в глаза полное отсутствие каких бы то ни было серьезных аргументов»6. Резко отзывался об «Атланте» раскаявшийся советский шпион, консервативный писатель и журналист Уиттакер Чэмберс: «Удивительно глупая книга, на мой взгляд. Правда, очень высокомерная. Абсолютно абсурдный сюжет»7.
Чтобы разобраться в феномене Рэнд, я решил прочитать ее биографию, написанную ее ученицей Барбарой Брэнден8. Преданность ученицы не знала границ — она, например, уступила любимой учительнице на время своего мужа Натаниэля (или Натанa, как его называли друзья). Параллельно я читал другие источники, включая книгу воспоминаний самого Натана9. Он был на год старше Барбары, но на 25 лет младше Айн. Он тоже был предан Рэнд, но позднее, когда он стал тяготиться физической частью этих отношений и не смог их продолжать, разъяренная богиня изгнала обоих — и мужа, и жену — из своего рая.
Значительную часть философии Рэнд занимает психология, о которой до знакомства с Натаном она практически не имела представления. Брэнден написал несколько книг по психологии10, и под его влиянием и жена, и любовница стали активно пользоваться психологическими понятиями и терминами. Психологический анализ сделал лучшие страницы биографии, написанной Барбарой, увлекательным, хотя подчас и мучительным чтением. Почти все книги Натанa, в свою очередь, написаны под большим влиянием Айн Рэнд.
Пока я читаю, из телевизора доносятся крики и стоны, показывают документальный фильм о массовом самоубийстве членов секты Джима Джонса в 1978 году в Гайане. На сохранившейся магнитофонной записи как раз в этот момент ревущим детям дают лимонад с цианистым калием. Джим Джонс был членом американской компартии, за что был вызван в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности сенатора Маккарти11.
В 1953 году, после казни американской пары Розенберг за шпионаж в пользу СССР, Джим Джонс испугался и решил добавить к марксизму религию. Он создал Храм народов Христианской церкви, главной целью которого была расовая интеграция. Церковь существовала сначала в штате Индиана, потом в Калифорнии и в конце концов Джонс перевез своих прихожан в бывшую британскую колонию Гайану, где начал строить Джонстаун. Церковь, точнее, секта, была переименована в Храм Народов Сельскохозяйственного проекта. К 1978 году в секте было не меньше тысячи членов, включая около 300 детей разных рас. Некоторые из них были детьми Джонса от участниц проекта. Никто не имел права покидать территорию, но после бегства нескольких членов, рассказавших о нарушениях прав человека, параноидальном характере самого Джонса, его наркомании и половой распущенности, сектой заинтересовался Конгресс США. Конгрессмен Лео Райан (не путать с Полом Райаном) поехал туда разбираться и по указанию Джонса был убит.
Джонс сообщил членам секты, что СССР, который якобы обещал прислать за ними самолеты и вывезти всех в мир социальной справедливости, отказался от этого плана, и теперь единственный выход — массовое самоубийство. В этот момент на записи можно слышать крики ужаса и голос Джонса: «Прекратить истерику. Социалисты и коммунисты должны умирать с достоинством. Это не самоубийство, а революционный акт протеста».
Барбара Брэнден долгое время была убеждена, что и она, и Натан, и вся группа объективистов тоже представляли собой культ, но к моменту написания биографии, то есть к 1986 году, она решила свериться с определением «культа» в Оксфордском словаре и пришла к выводу, что это все же был не вполне культ. «Хотя многие черты культа, — пишет она, — присутствовали в движении объективизма — поклонение личности Айн Рэнд, некритическое принятие всех ее личных мнений и оценок, ее навязчивое морализирование <...> все же большинство участников оставалось преданным принципам рациональности и индивидуализма»12. Это примерно то же самое, что сказать: «Культ личности Сталина не был настоящим культом, потому что большинство советских граждан видело в его личности воплощение революционных идеалов». На мой взгляд, объективизм Айн Рэнд это типичный культ — без убийств, но, как будет видно из дальнейшего, с нанесением серьезных психологических травм.

2. Россия
Главным событием, сформировавшим Алису Розенбаум и повлиявшим на все, что она делала впоследствии, был большевистский переворот, мгновенно и навсегда разрушивший относительно счастливое детство в Петербурге. Довольно состоятельная еврейская семья могла позволить себе бельгийскую гувернантку, учившую детей французскому и немецкому языкам, и поездки в Австрию, Швейцарию и Крым. Тут есть какая-то перекличка с судьбой Набокова, несмотря на разницу в финансовом и социальном положении, не говоря уже об этнической и культурной самоидентификации. Алиса была знакома с одной из двух сестер Набокова, Ольгой, но знакомство прекратилось в 1918 году, когда семья Набоковых бежала сначала в Крым, а потом в Берлин. Больше они не виделись.
Комиссары с наганами отняли у Зиновия Розенбаума13 его аптеку, семью «уплотнили» в одну из комнат их богатой квартиры в самом центре города, и начались хождения по мукам. Как и Набоковы, Розенбаумы сумели перебраться в Крым, но, в отличие от Набоковых, не эмигрировали. Мать очень хотела уехать, но отец сказал, что не может бросить свой аптечный бизнес, тем более что «весь этот ужас долго продолжаться не может».
Первое время Крым был оазисом относительного благополучия, но постепенно Красная армия дошла и туда. В 1921 году у семьи отобрали остатки прежнего богатства, и Розенбаумы вернулись в Петроград. Алиса поступила на исторический факультет Петроградского университета, а по окончании — в ленинградский фотокинотехникум, где ей удалось посмотреть много американских фильмов. Она много читала, в основном по-французски, полюбила Аристотеля, Гюго, Шиллера и Ницше. Русская литература, за исключением Достоевского, ее интересовала мало, да и вся Россия казалась ей «слишком плоской, слишком банальной, глупой, отсталой, мистической и сентиментальной»14. Бежать из России было ее мечтой с детства, и в какой-то момент, как это потом несколько раз повторилось в ее жизни, мечта материализовалась.
В 1925 году Розенбаумы получили письмо из Чикаго от родственников матери, которые интересовались, как те пережили большевистский переворот. Алиса поняла, что пробил ее час. Она бросилась к матери: «Напиши им, скажи им, мне необходимо поехать в Америку, попроси их помочь, напиши прямо сегодня, прямо сейчас, я должна поехать в Америку!»15 Мать дрогнула и написала, те прислали приглашение, и Алиса начала преодолевать бесконечные бюрократические препоны с фанатическим напором. Через год оставалось только одно, хотя почти непреодолимое препятствие. У Америки не было официального представительства в России, поэтому надо было ехать в «буржуазную» Ригу и убеждать американского консула, что она не собирается оставаться в Америке. Было известно, что консул никому не верит и почти всем отказывает. Алиса была уже готова оставаться в Латвии и любым способом пробираться оттуда в Америку.
Сидя напротив консула, «хорошего американского парня», как она потом вспоминала, Алиса на ломаном английском языке убеждала его, что вся ее жизнь связана с Россией. Ее доводы явно не работали. Она попыталась прочитать, что написано в ее личном деле, лежащем перед консулом. Она разобрала только одну фразу: «… обручена с американским гражданином».
— Нет, — закричала Алиса, — это ошибка. Я обручена с советским гражданином!
Это была и правда, и ложь — она не была обручена ни с кем, но ее бурная реакция сработала неожиданным образом. Консул еще раз внимательно перелистал бумаги и сказал:
— Вы правы. Это ошибка. Эта страница вообще не из вашего дела. Хорошо, что вы заметили. Я уже собирался вам отказать.

3. Америка
Ее влюбленность в Америку началась, когда она смотрела американское кино в ленинградском фотокинотехникуме. Реальность ее не разочаровала, но, попав в 1926 году в Нью-Йорк, она не столько открывала Америку, сколько мысленно создавала утопию, которую можно было бы назвать «анти-СССР». Ее черно-белая модель мира получила, наконец, законченность: мир зла и мир добра. «Когда в возрасте двенадцати лет, — писала она позднее, — во время русской революции, я впервые услышала коммунистический принцип, по которому человек должен жить во имя государства, я поняла, что вся суть именно в этом, что этот принцип есть зло и что он не может привести ни к чему, кроме зла — независимо от методов, деталей, декретов, постановлений, обещаний и ханжеских общих слов»16.
«Покажите вы русскому школьнику, — говорит Алеша Карамазов (цитируя „заграничного немца“), — карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною». В данном случае школьником оказалась Айн Рэнд, а картой звездного неба — Америка. Когда после СССР она увидела Нью-Йорк, у нее потекли, как она сказала, «слезы великолепия» (tears of splendor). Но это великолепие, с ее точки зрения, требовало исправлений. Как большинство эмигрантов из Советской России, она примкнула к самому правому крылу американской политики.
Примерно такой же путь проделал другой выходец из России, Лазарь Меир, ставший в Америке Льюисом Б. Майером и президентом студии Метро-Голдвин-Майер. Несмотря на то, что Майер был на 20 лет старше Рэнд, их объединяло многое. Оба активно боролись с «новым курсом» Рузвельта, оба выступали в комиссии Маккарти, разоблачая «антиамериканизм» голливудских левых, оба создавали идеализированную Америку. Майер делал это в кино, особенно в сериале про семью Харди (1937—1943).Рэнд сделала это в «Атланте» — в жанре антиутопии. По мере того как она сдвигалась все дальше и дальше вправо, трезвые американские консерваторы постепенно теряли к ней интерес, и вокруг нее постепенно сформировалась группа очень молодых и очень восторженных фанатов, к числу которых долгое время принадлежали Барбара и Натан.
К моменту прибытия в Нью-Йорк у Алисы уже был план: она переезжает к родственникам матери в Чикаго и начинает писать сценарии. Кино все еще было немым (первый в истории звуковой фильм «Певец джаза» появится через несколько месяцев после ее приезда), поэтому требования к сценарию могли быть не слишком жесткими. Важна идея, интрига, сюжет, а на это, считала она, ее английского языка хватит. Она останется в Чикаго ровно столько, сколько потребуется на написание нескольких сценариев, а потом переедет в Голливуд, где ее сценарии, разумеется, немедленно купят.
Чикагские родственники были рады видеть юную племянницу, спасенную ими от большевистского ига, но очень скоро отношения стали напряженными. Фанатическое движение к поставленной цели исключало трату времени на общение с родственниками и внимание к их комфорту. День был посвящен просмотру новых фильмов, благо родственники владели маленьким кинотеатром, а в полночь она начинала стучать на машинке, что доставляло мало удовольствия дяде, который должен был вставать в 5 утра и открывать свою овощную лавку.
Жарким летом 1926 года она села в поезд — с чемоданом, в котором лежали четыре сценария, отредактированные одним из ее чикагских кузенов, сто долларов, подаренных дядей, простившим ей ночные бдения, и чудом добытое рекомендательное письмо к великому режиссеру Сесилю Де Миллю. Через несколько дней она уже бродила по территории «Юниверсал Студиос» со своим рекомендательным письмом. Дальше произошло то, что бывает только в голливудских фильмах, и только с теми, кто по-настоящему одержим. Она стояла у ворот, около нее остановился автомобиль, за рулем сидел — она не могла не узнать своего кумира — Сесиль Де Милль.
— Что это вы на меня уставились? — спросил Де Милль с улыбкой.
— Я только что приехала из России, — сказала Алиса со своим ужасным акцентом, который потом остался у нее на всю жизнь, — и я счастлива вас видеть.
— Тогда садитесь, — и он распахнул дверцу.

4. Любовь
Через неделю она уже работала статисткой «Юниверсал Студиос» с зарплатой семь долларов и пятьдесят центов в день. Это было неслыханное богатство. На студии надо было быть в 6 утра. Лос-Анджелес в то время был покрыт густой сетью трамвайных линий (потом ее купили и уничтожили автомобильные и нефтяные капиталисты, любимые герои Рэнд). Как-то ранним утром в трамвае ей бросилось в глаза лицо мужчины. «Я никогда не видела лица, — вспоминала она впоследствии, — которое так точно отвечало моему идеалу мужчины»17. Но что было делать? Сейчас он сойдет, и она навсегда потеряет его.
Это снова был тот случай, когда страстное желание как будто бы породило цепь совпадений. Трамвай остановился у ворот студии. Понимая, что теряет его навсегда, она двинулась к выходу. Когда она, уже одетая и загримированная, появилась на съемочной площадке, первое, что она увидела, был римлянин в сандалиях и тоге. Это был он. Он тоже работал статистом.
На четвертый день съемок у нее возник план. Снималась сцена поругания Христа. Сцена была сложная, понадобилось много дублей. Она точно выучила путь, по которому двигался римлянин, и в какой-то момент незаметно поставила ему подножку. Он едва не упал и начал извиняться. Завязался разговор. После трех лет выслеживания, расчетов и случайных совпадений 15 апреля 1929 года Фрэнк О’Коннор стал ее мужем.
Ирония судьбы: отношения воинствующей атеистки с будущим мужем начались с фильма об Иисусе Христе.
Силой воображения она превратила Америку в анти-СССР. Примерно так же Фрэнк О’Коннор, добрый, мягкий, безвольный человек был трансформирован в супермена. Ему были посвящены ее книги. Когда ее спрашивали, существуют ли в мире герои, подобные ее персонажам — Говарду Рорку и Джону Галту, — она с гордостью указывала на мужа. Безработный актер Фрэнк был на иждивении у жены, но для Айн он был главой семьи и ее опорой. Ни одно решение — бытовое или творческое — не принималось без санкции Фрэнка. Санкции давались безотказно, Фрэнк никогда не решался возражать. «Он был чем-то вроде слуги, — вспоминала их общая знакомая, — не произносил ни слова, только смотрел на нее, и ждал, не нужно ли ей что-нибудь. Если она хотела курить, он подносил зажигалку»18.
Айн Рэнд не допускала возможности любви, не лежащей на рациональных основаниях. То, что по-английски называется unconditional love, для нее не существовало. Любовь надо было заслужить. Любовь, как и любое другое чувство, должна была быть объяснена логически. Это относилось и к сексуальному влечению — за ним должна была стоять железная логика Аристотеля. Айн не могла позволить себе любить Фрэнка только за его мужественную внешность. Он должен был стать героем, и он стал им в ее сознании. Любовь получила санкцию. Смерть Фрэнка в 1979 году была, возможно, самой большой потерей в ее жизни.
В 1950 году, когда она уже была знаменитостью, уже были опубликованы ее романы «Мы живые» и «Источник»19, сняты фильмы по ее сценариям20, Айн, живущая тогда с мужем в Калифорнии, получила письмо от двадцатилетнего студента-психолога с вопросами, которые показались ей очень глубокими. Посоветовавшись с Фрэнком и получив его согласие, она пригласила Натана Брэндена в гости. Он пришел утром, и они разговаривали до полуночи. В следующий раз он привел свою хорошую знакомую Барбару, тоже страстную поклонницу «Источника». Так началась многолетняя дружба между Айн и теми, кого она называла «своими детьми».
К моменту знакомства Айн уже мучительно работала над «Атлантом». Трудность состояла в том, что всю свою философию Айн хотела изложить в форме приключенческого романа. Идея книги возникла в 1943 году, а опубликована она была только через 14 лет. Первые семь лет дружбы с «детьми» были окрашены чтением написанных глав романа. За это время все четверо успели переехать в Нью-Йорк, а в 1953 году Барбара и Натан поженились, причем Айн была подругой невесты, а Фрэнк —другом жениха. Айн продолжала восхищаться обоими «детьми» и особенно Натаном: «С самого первого вечера, — говорила она позднее, — я поняла, что он гений <...> Натан это человек, которого я хочу сделать своим интеллектуальным наследником»21.
Через несколько месяцев после свадьбы Айн собрала всех четверых у себя в гостиной и сделала неожиданное заявление:
— Вы знаете, кто такая я и кто такой Натан. Тотальная логика того, кто мы такие, тотальная логика того, что такое любовь и секс, требует, чтобы мы с ним полюбили друг друга. Вам, Барбара и Фрэнк, это ничем не угрожает. Тут нет ничего, что изменило бы мою любовь к мужу и любовь Натана к жене.

Наступила мучительная пауза.
— Нет! — вдруг резко сказала Барбара. — Я понимаю ваши чувства, но только, пожалуйста, без меня. Я в этом не участвую.
— И без меня, — добавил Фрэнк.
Это, возможно, был первый случай его неповиновения.
— Мы не говорим об адюльтере, — мягко разъяснила Айн. — Это сильно осложнило бы ситуацию, да и разница в возрасте слишком велика. Единственное, что нам нужно, это иметь возможность один вечер в неделю проводить вдвоем.

Еще одна пауза.
— На это я могу согласиться, — сказала, наконец, Барбара.
— Фрэнк? — строго спросила Айн.
— Я согласен, — ответил Фрэнк22.

Читая описание этой сцены, я испытывал сильное волнение. Я не сразу понял, в чем дело. Постепенно до меня дошло — примерно полвека назад я был участником очень схожей ситуации.

5. Асаркан
Небольшой круг восторженных молодых людей, образовавшийся вокруг театрального журналиста Александра Асаркана, обычно называли «колледжем Асаркана». Единственным человеком, сравнившим этот колледж с культом, была известная исследовательница театра Инна Соловьева, хорошо знавшая Асаркана до его эмиграции. Вот что она сказала мне в 2010 году: — Вы употребляли Асаркана вместо Сталина.
Он родился в 1930 году в Москве, а умер в Чикаго в 2004-м. В Москве жил за фанерной перегородкой в районе Хитрова рынка, зимой и летом ходил в одном пиджаке, большую часть времени проводил в кафе «Артистическое» напротив МХАТа, где сидел за столиком у окна, окруженный актерами, режиссерами, журналистами и художниками. Среди них бывали Олег Табаков, Игорь Кваша, Олег Ефремов, Анатолий Эфрос, Наталья Крымова, Вадим Гаевский, Юрий Нолев-Соболев, Юло Соостер и многие другие. Там, прогуливая школу, иногда сидели и мы с моей подругой Олей.
Он, возможно, был первым советским журналистом, который позволил себе писать с узнаваемой личной интонацией. Даже сегодня его статьи поражают отсутствием какой бы то ни было советскости. Они как будто написаны или до революции, или в эмиграции, хотя реально оказавшись в эмиграции, он практически перестал писать.
Эпизод, о котором мне напомнила книга Барбары, происходил 19 июля 1960 года, через 6 лет и за 8000 километров от драмы в квартире Айн. Мне было 16 лет, Оле столько же, Асаркану 30. Все трое находились в каморке Асаркана на Хитровке. Единственный предмет мебели — старый продавленный диван со стоящей на спинке картонной табличкой «Гробницы царей Романовых», которую я украл в подарок Асаркану (рискуя исключением из школы) в Успенском соборе Кремля. Все трое разместились на этом диване с разной степенью комфорта. Остальное пространство берлоги занято огромными стопками итальянских газет и блоками сигарет. Маленькое пыльное окно распахнуто, но все уличные запахи перебивает неискоренимый запах болгарского табака. Разговор начинает Асаркан.
— Нам с тобой нужно поговорить, — говорит он мне. — Разговор будет об Оле. В принципе, нам надо было бы выйти в другую комнату, но другой комнаты у меня нет, поэтому мы будем говорить об Оле, как будто ее здесь нет. Дело в том, что Оле пришла в голову странная идея, что она в меня… влюблена. Это, конечно, блажь, и я это из нее выбью, но это может занять какое-то время. Самое неправильное, что ты можешь сейчас сделать, это сказать «а ну вас к черту» и уйти. Этого делать не надо. Без тебя все развалится. Я понимаю, ситуация странная, но потерпи немного. Олю я тебе верну в целости и сохранности.
Как и Айн Рэнд, Асаркан считал себя вправе управлять чувствами и поведением своих «учеников», создавая драматические мизансцены. Мы почему-то признавали за ним это право.


1 Ayn Rand. The Fountainhead. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1943. Цитаты приводятся по изданию: New York: Signet, 1952.
2 «The reason I got involved in public service, by and large, if I had to credit one thinker, one person, it would be Ayn Rand.».
3 Ayn Rand. Atlas shrugged. New York: Random House, 1957.
4 «This is not a novel to be tossed aside lightly. It should be thrown with great force».
5 Gore Vidal. Two Immoralists: Orville Prescott and Ayn Rand. Esquire. July. 1961.
6 Quoted in: Barbara Branden. The Passion of Ayn Rand. New York: Anchor Books, 1986. Здесь и дальше, кроме специально оговоренных случаев, перевод мой.
7 Whittaker Chambers. Big Sister Is Watching You. National Review. Dec. 28. 1957.
8 Barbara Branden, op. sit. P. 321.
9 Nathaniel Branden. My Years with Ayn Rand. San Francisco: Jossey-Bass Publishers, 1999.
10 Самая известная: Nathaniel Branden. The Psychology of Self-Esteem: A Revolutionary Approach to Self-Understanding that Launched a New Era in Modern Psychology. Los Angeles: Nash Publishing, 1969.
11 Главным пунктом обвинения было посещение выступления Поля Робсона. Робсон был в Москве в 1949 году, где захотел увидеть своего друга, еврейского писателя и члена Антифашистского комитета Ицика Феффера. Того немедленно извлекли из тюрьмы, приодели и представили Робсону. Феффер успел рассказать Робсону про убийство Михоэлса и что самого Феффера скоро наверняка расстреляют. Робсон вернулся в Америку, где никому, кроме сына, не рассказал про встречу с Феффером, поскольку она подрывала его политическую позицию. Феффера действительно расстреляли в 1952-м, а Робсон этом же году получил Сталинскую премию. Как раз против просоветского крыла американской политики и была направлена вся деятельность Рэнд, хотя, как мы увидим, искажение и утаивание фактов ради идеологии было свойственно и ей.
12 Barbara Branden, op. cit. P. 352, footnote.
13 Барбара Брэнден, на основании записанных на магнитофон интервью с Алисой, называет ее отца Fronz, возможно, это была домашняя кличка.
14 Barbara Branden, op. cit. P. 23.
15 Op. cit. P. 56.
16 Ayn Rand. We The Living. New York: Macmillan. P. VII.
17Op. cit. P. 79.
18 Op. cit. P. 253.
19 We the Living (1936), The Fountainhead (1943)
20 Night of January 16th (1941), We the Living (1942), The Fountainhead (1949).
21 Barbara Branden, op. cit. P. 255.
22 Op. cit. P. 259.

Окончено сюдыЪ
кровь и почва

чуть ли не самое страшное преступленiе передъ лицомъ общественнаго анализа

Я предупреждаю, это очень тяжко читать, и просьба душевно чувствительнымъ, несовершеннолѣтнимъ, беременнымъ, кормящимъ грудью, престарѣлымъ, хронически больнымъ, прочимъ медицински уязвимымъ людямъ уклониться отъ чтенiя. И да помилуетъ насъ всѣхъ Господь !

Collapse )
кровь и почва

какъ тамъ поживаетъ Великая Эстонская Идея ?

Не все мои соязычники знают, но среди эстонцев есть такой мем/образ – «белый корабль». Который приедет, и увезёт всех хороших людей отсюда подальше. От немецких русских баронов, от советской власти, от либеральных правительств, и, самое главное, от вечной русской угрозы. Жизнь в ожидании, а корабль всё не приходит.

В эпоху открытых границ сам по себе белый корабль не актуален, сел на Talink и поехал, хоть в Финляндию, хоть в Ирландию, но мем жив. Скорей в варианте Ждуна, чем Корабля.

Для внешнего или слегка отстранённого наблюдателя Эстонская Республика исповедует загадочную политику, чтобы не сказать самоубийственную и шизофреническую, выливающуюся в истерики, паранойю и нехилые финансовые потери. Это касается и внешней политики, и оборонной, и энергетической, и транспортной, и налогово-экономической, и отчасти даже внутренней в широком смысле. Вместо того, чтобы стричь купоны с взаимоотношений с ризомным и диковатым восточным соседом, как это с успехом делают финны, Эстонии уже тридцать лет копает на востоке виртуальный ров с крокодилами и мечтает о белом буксире, который оттянул бы её на тысчонку километров к западу, чтобы на востоке границей был бы просторный океан. Ну и палки в колеса, где можно, в надежде, что может быть восточный сосед сам океан выроет со злости, святое дело. Тут даже не про политический базар речь, а про стратегическое поведение в области электро-, топливо- и транспортное сообщение, включая железнодорожное. Символом – «транзит нам не нужен».

На сам деле в такой политике и поведении есть очень сильная рациональность. Рациональность выживания, рассчитанная на один очень специфический вариант. И что это за вариант? Откуда он взялся? Понятно, что восточный сосед как есть Мировое Зло, но с другими воплощениями Мирового Зла можно делать бизнес, будь то коммунистический Китай или мракобесная Саудовская Аравия. Бизнес есть бизнес. Просто бизнес. Но в случае с Россией это не работает.

Нельзя, невозможно, не разрешено. Причина проста. Эстония с момента сноваобретения независимости и перехвата политической повестки компанией Марта Лаар чуть более чем целиком и полностью соориентировалась на «белый корабль». Давнюю западную идею, во второй половине двадцатого века тщательной разработанную тамошними мыслительными центрами и стратегами. Что Россия в её историческом виде – негодящее государство. Слишком большее, слишком национально-культурно-географически-ресурсное разнообразное. Нормальных государств такого рода не бывает. Государств в европейском смысле. Да, там даже может быть некий вариант капитализма, но национальная буржузаня демократия или демократическая буржуазная нация в таком варианте исключены. С Кадыровыми европейское буржуазно-национально-демократическоей государство не построишь.



Таким образом, с давних пор существует идея, до сих пор актуальная, что Россию надо поделить-разделить-ликвидировать. В сторону экономически-, культурно- и исторически оправданных единиц сильно меньшего масштаба. Способных, в лучших своих версиях заключить соглашения о евроассоциации, как Украина, в худших – усмиряемых «Томагавками». Успешные прецеденты у такой деконструкции есть. Что Чехословакия, что Югославия, были разделены по культурно-историческим (на самом деле – староимперским) еврограницам.



Отчасти это план даже удался. В 1991-м. Были конечно инциденты, как при всякой имперской деконструкции. Карабах там, Приднестровье, Абхазия, Дагестан, Чечня. Но относительно небольшой ценой, по сравнению с той же Югославаией, разве что исключая Чечню. Многообещающий проект, но молодой и старой (100 лет!) Эстонской Республике было тяжелей в этой надежде, чем её кураторам. Надо было считаться с возможностью, что новообразованные Новгородская Анархия, Казанский Халифат и Княжество Московское ввяжутся в кровавые разборки. Братские. Чем родней, чем кровавей. Как мы видим на примере Украины. Ладно был тихо разбирались, как какие-нибудь арабы, но ведь дофигища оружия, включая ядерное. Так что к востоку от Наровы предвиделся нехилый хаос и бардак имени Михаила Калашников. С «Градами» и «Т-72» в неограниченном местном количестве.

Если бы такой сценарий вечного счастья на белом корабле реализовался, перед Эстонской Республикой в плане выживания стояли бы следующие вызовы-проблемы:

1) Коллапс единой энергосистемы. С блэкаутами, провалами частоты и всем сопутствующим. Для Эстонии с её тоже централизованым энергоснабжением, синхронизированным с Россией это была бы катастрофа. Отсюда все проекты электрокабелей в Финляндию и в Европу через Польшу, отчасти реализованные.

2)Примерно то же с газоснабжением. Газпромовская модель хорошо работает в пределах единого государства. Когда вмешиваются интересы меньших партнёров, модель дает сбой. Вечные потягушки с Украиной и отчасти с Белоруссией – прекрасная тому иллюстрация. Все хотят поиметь свою ресурсную ренту. Отсюда проекты газопровода в Финляндию и терминалов СПГ.

3)Приграничные партизаны из автономий рухнувшей России. Нынешней России в общем пофиг на Прибалтику, пока она не блокирует выход из Балтийского моря и доступ к Калининграду. Ноль интересов, в общем. Но не факт, что пофиг будет Псковскому, Новгородскому или Ленобластному новообразованию, особенно тамошним аналогам «Айдар» и «Азова». Поживиться на соседской территории – дело святое. В этом варианте для ленобластных коммунистов Эстония не слишком отличается от Новгородской Анархии. Куры, яйки, бабы, тачки. Винтовка – это праздник. Винтовка, это власть.



Ну так вот, приближаясь к итогам. С 1991-го года вся политика новой-старой Эстонской Республики строилась рационально. С расчётом на этот сценарий. Развал России и противостояние возникшему при этом локальному хаосу.

Потому мы и тестим постоянно отделение от восточной электросистемы, пропагандируем локальное электроснабжение (ветряки, панели, щепа, коровий пердеж), планируем газопроводы, чтобы закупать российский газ через Финляндию и американский через Литво, отказываемся от восточного транзита, строим меридиональную несовместимую железную дорогу подальше от восточной границы, где будут беспорядки и столкновения и вообще минимизируем зависимость от российской экономики и инфраструктуры. Потому что сегодня-завтра этой экономики и инфраструктуры не будет. Независимость должна быть в меру автаркична..

Эстонская оборонная политика ориентирована на тот же сценарий. Ну в общем всем понятно (отсюда и истерические припадки), что против полновесной российской армии шансов нет. Но есть прекрасные шансы отбить налёты псковских партизан, при помощи хорошо обученного и мотивированного ополчения, оно же Кайтселийт.

Так и живем, тридцать лет уже как почти. Упрямо и непреклонно. Вот только у соседа пошло что-то не так. Неисторично и недемократично. Демократически переизбранный Америкой Ельцин назначил местоблюстителем тихого КГБ-шного чиновника. Которому этот сценарий пришёлся не по душе. Посему он объяснил новым олигархам, что им больше лавэ перепадёт, если их крышей будет империя с боеголовками, а не псковский райсовет.

Сценарий пошёл лесом. Лавэ все любят. Но мы тут в Эстонии по-прежнему живем в ожидании этого белого корабля. Зачастую этого не осознавая. Как и не осознавая того, что прибытие этого корабля может быть для Эстонии гораздо более трагическим, чем нынешняя ситуация. Для Новгородской Анархии и Псковской Сечи ООН не писан. И я не уверен, что весь бравый Кайтселий смог бы что-нибудь сделать с бывшими псковскими десантниками, записавшимися в батальоны «Юрьев» или «Северная Двина». В смысле выживания эстонского народа. Тем более, что советская иллюзия «хороших братских народов» и «пролетарского интернационализма» оказалась эффективно похороненной украинскими событиями.

Остюдова

кровь и почва

пространство и честь-25, любопытно про Деревню

Про Деревню, какъ носительницу Правыхъ Смысловъ и Праваго Этоса


Июнь 18, 2017
Posted by Kitty Sanders

Сегодня идея деурбанизации считается чем-то совершенно неприличным; единственное исключение — это если деурбанизирующиеся «дауншифтят», или переезжают в хипстерские экологические дома с прозрачными стенами, работающие на солнечных батареях. Многие говорят об «урбанизме», «создании комфортного городского общественного пространства», расширении городов, но мало кто упоминает деурбанизацию.

В действительности, именно непомерная урбанизация, сокращение сельскохозяйственных территорий, на которых работают фермеры, крестьяне, «латифундисты», и потеря авторитета землевладельцев стали одной из причин сильнейшего олевачивания всей мировой политики. Город по определению более «левый» и тоталитарный, нежели село. Это легко объяснимо: в селе избранная власть ходит рядом с вами, отдыхает там же, где и вы, и половина жителей — родственники друг другу. Дотянуться до горла власти можно, просто протянув руку.

city_vs_country_comp

Власть в городе, напротив, жёстко отделена от населения, и дотянуться до неё можно только с огромным трудом. Город (как политический, культурный и философский субъект, разумеется) продвигает идеи, немыслимые в селе: например, запреты оружия, вегетарианство/веганство, запрет физического насилия, либертинаж, отказ от самодисциплины. В городе распоряжаются физически слабые, эмоциональные, достаточно образованные, но страдающие комплексами перед более сильными, люди. Это не значит, что в городе живут только такие — вовсе нет, «слабых и эмоциональных» вообще может быть меньшинство, однако именно они будут задавать там повестку, контролируя прежде всего интеллектуальную жизнь и систему образования: «безопасность вместо свобод», «борьба с несогласными во имя общественного спокойствия», «всё, что угодно, лишь бы не лишиться комфорта», «даёшь Единственно Верный набор Прогрессивных Идей во всех школах и университетах». Умело манипулируя, вбрасывая идеи «приоритетности слабых и угнетённых» и «необходимости социальной ответственности», устраивая истерики на почве «безопасности детей», наркотиков, гражданского оружия, крупных собак, они постепенно приступят к формированию «всемогущего правительства» (с) Мизес, в которое смогут влиться. В результате у «властителей городских дум» в головах формируется весьма странный набор идей, сочетающий в себе либертинаж, софт-тоталитарную ненависть к инакомыслию, оголтелый прогрессизм, «помощь угнетённым» («добро пожаловать, исламские беженцы»), ненависть к агрессии (слабые и эмоциональные люди её не выносят) и стремление как можно сильнее увеличить «безопасность» путём передачи центральной власти как можно большего количества свобод. Чтобы она, власть, разобралась с элементами, не вписывающимися в дивный мир без агрессии, насилия и инакомыслия.

В статье я, разумеется, не хочу противопоставлять город и деревню — это уже сделано задолго до меня. Напротив, я выступаю за «солидаризацию» города и деревни и прекращение стигматизации последней. Под «городом» и «деревней» я понимаю не какие-то конкретные населённые пункты, а прежде всего мировоззренческо-социологические категории. И под взаимодействием деревни и города я подразумеваю прежде всего взаимодействие философское, политическое и культурное, а не экономическое (экономически города и деревни и так взаимодействуют.)

Концепция «деревня окружает город» считается, с одной стороны, слишком радикальной; она связана в основном с политическими и военными практиками красного Китая и полпотовской Кампучии. Но в таком виде она хотя бы сравнительно обсуждаема; «левая Академия» из прогрессивных университетов любит поговорить насчёт того, как приятно мочить эксплуататоров и разваливать империалистических хищников. С другой стороны, она рассматривается, как неприличная, если её пытаются вывести из ультралевого дискурса и трактовать в правом или хотя бы романтически-нейтральном ключе. Даже в смягчённом виде социологическая парадигма, в рамках которой консервативная деревня «корректирует» и питает город, а город передаёт деревне технические достижения и поддерживает её, сегодня будет считаться «неприличной»: ведь, с прогрессистской точки зрения, деревня есть отсталость, традиционализм и косность, а город — вечный линейный прогресс.

От правых иногда слышно что-то на тему «восстановления села», но в основном они говорят об этом, как о сугубо экономическом шаге; причём даже сама формулировка показывает, что к селу они относятся как к объекту и всерьёз считают, что его нужно «заводить вручную», тогда как решение экономических проблем на селе очень сильно зависит от дерегуляции, снижения пошлин, доступности техники и удобрений, хорошей образовательной инфраструктуры, посвящённой сельскому хозяйству, закрепления за людьми права на землю и упрощения процедур приобретения этой самой земли. К сожалению, помимо распространённой проблемы с экономической близорукостью, мало кто из правых учитывает тот факт, что политическая концепция «деревня окружает город» вполне может трактоваться «справа» в политическом, культурном и социологическом ключе. И именно «правых» воплощений этой концепции в XX веке было больше, чем «левых», просто левые смогли их эстетизировать и вписать в список собственных культурно-социологических практик; первые же, как всегда, забили на систематизацию собственного международного опыта и ограничились рассказами о том, что это просто «естественный порядок». Я скажу больше: реальная правая «социология деревни» должна учитывать не только фактор собственно деревни, но и фактор городских трущоб. О «социологии трущоб» мы подробно поговорим в другой раз; сейчас же продолжим разговор о деревне.

Таиланд

В середине 1970-х в Таиланде «прогрессивная» левая университетская молодёжь начала буянить против правоавторитарного правительства и монархии под влиянием воспрявших ультралевых, начавших выходить из подполья под влиянием региональной ситуации (в регионе повсюду приходили к власти отмороженные коммунисты — Камбоджа, Лаос, Вьетнам). Таиланд устоял из-за «деревни» и трущоб. В столицу хлынули правые деревенские боевики-фундаменталисты из ลูกเสือ ชาว บ้าน («Тигры деревни»); к ним присоединились ультраправая роялистская организация Деваятая Сила, а кроме того — Красные гауры, парамилитарная национал-популистская организация, состоящая из отчисленных студентов, криминальной гопоты из плохих районов, уголовников и экс-военных, уволенных за дисциплинарные нарушения. Всё это помогали оформить буддийские проповедники-монархисты, профессиональные военные, правые интеллектуалы, монархическая пресса и т.д.

5 октября 1976 года к Таммасатскому университету — одному из основных координационных центров левой и ультралевой оппозиции, подтянулись несколько тысяч боевиков из Девятой Силы, Тигров деревни и Красных гауров. Университет забастовал, его поддержали левые профсоюзы. Типичная картина — сегодня такое происходит повсеместно, от Чили и Мексики до стран ЮВА. 6 октября парамилитарес и полиция начали штурм университета. Закончив разбираться с коммунистами, правые вместе с военными и полицией двинулись к зданию правительства, вынудили премьер-министра Сени Прамота (правоцентриста и относительного либерала по убеждениям) уйти с поста.

8 октября премьер-министром Таиланда стал крайне правый монархист Танин Краивичьен. Проект распространения коммунистической революции в эту страну провалился.

Индонезия

Я уже писала об этой стране; напомню лишь общие моменты. После получения Индонезией независимости, к власти в стране пришёл Сукарно — идейный национал-социалист, который жёстко воевал с «западной заразой», обанкротил множество торговцев книгами, кинотеатров и тд, запрещая западные фильмы и литературу. Также он развалил и без того слабую медицину, полностью угробил экономику, резко ухудшил жизнь населения и породил огромное недовольство своей политикой. К этому следует добавить довольно свирепую цензуру и репрессии против инакомыслящих. В 1965 в Индонезии начались события, которые в итоге привели к власти генерал-лейтенанта Сухарто, проводившего правонационалистическую политику. Его приходу к власти, однако, предшествовали масштабнейшие, организованные «на местах» (часто без влияния армии) репрессии против коммунистов. Именно этот «народный удар» по левым полностью разрушил их политическую инфраструктуру и уничтожил их, как политическую силу. Кто же участвовал в репрессиях? В крупных городах это был бизнес, обиженный на Сукарно. Криминально-гангстерские структуры, как крупные синдикаты, так и «банды с раёнов», и просто люмпен-молодняк с окраин. Деятели криминальных структур назывались preman, и имели давние традиции сопротивления: они в своё время вполне успешно бодались даже с колониальными «хозяевами». Сам термин preman происходит от голландского vrijman («свободный человек»). Не стоит, однако, думать, что они занимались только криминалом. «В миру» многие из preman были мелкими бизнесменами, держателями видеосалонов и маленьких кинотеатров, некрупными торговцами. Большинство из них разорились во время Сукарно, и естественным образом ушли в криминал. В ликвидации коммунизма в стране участвовали также студенческие антикоммунистические огранизации — KAMI (Союз действия студентов Индонезии), KAPPI (Союз действия индонезийской молодёжи) и KASI (Союз действия университетских выпускников Индонезии).

В провинции с коммунистами воевали рядовые оппозиционеры, правые молодёжные организации, националисты, местный криминал, жители бедных районов (особенно обедневших при Сукарно). В процесс также вмешались мусульмане, которые считали, что, воюя с коммунизмом, они сражаются с атеизмом и безбожием; однако, как это у них обычно бывает, в какой-то момент они начали атаковать и «неверных» — христиан. Исламский фактор после прихода к власти военных регулярно становился поводом для манипуляций, но в целом Сухарто и генералы практически полностью вырвали местному исламу клыки и ядовитые железы; Индонезия стала одной из наиболее плюралистичных стран в регионе и пережила мощнейшее культурное возрождение.

В армии шли внутренние чистки, т.к. многие офицеры симпатизировали коммунизму, однако, несмотря на это, многие военные тоже участвовали в антикоммунистических рейдах.

Сотрудничество режима с preman продолжалось почти до самого его конца. Можно сказать, что в Индонезии осуществлялся своего рода power sharing, за счёт которого внутри страны поддерживался значительный уровень свобод, как индивидуальных, так и «общественных» — индонезийская пресса, например, была одной из самых развитых и разнообразных в регионе.

Итак, индонезийский путч удался и создал невероятно самобытное общество во многом благодаря деревне, трущобам, криминалу и колоссальному количеству молодёжи.

Чили

Как я уже рассказывала, в ответ на беспредел ультралевых, которых развёли в стране Фреи и особенно Альенде, в 1971 году была организована антикоммунистическая Patria y Libertad. В неё входила как молодёжь из зажиточных городских семей, учившаяся в престижном Католическом университете, так и криминальные элементы, и представители смежных организаций (PyL принимала участие в антиальендевских забастовках дальнобойщиков, пересекалась с национал-синдикалистами, участвовала в работе Poder Femenino — правофеминистского координационного комитета, который курировал акции протеста, забастовки, касероласос, продумывал логистику, доставлял еду для нуждающихся, контролировал полевые кухни, кормившие протестующих.), и сельско-фермерские элементы, которые активно боролись с политикой Альенде как у себя на земле, так и в составе городских боевых бригад.

PyL ответила на начавшийся ещё в 60-е левый террор своим собственным, антикоммунистическим террором. Боевики «Родины и Свободы» избивали и даже убивали левых, занимались саботажем, занимались антиальендевской пропагандой. Когда к власти пришла Правительственная хунта, PyL самораспустилась. Помимо PyL, в стране действовали локальные, чисто крестьянские антикоммунистические группировки, отлавливавшие альендевских комиссаров в провинции.

После прихода к власти Пиночета, хунта немедленно начала реанимировать сельское хозяйство страны, проведя серию глубоких реформ и дерегулировав эту отрасль. В итоге за период 1974-1982 экспорт чилийской продукции вырос почти в шесть раз. Чилийские вина стали одними из лучших в мире (при том, что качество воды в стране зачастую оставляет желать лучшего), сельское хозяйство и пищевая промышленность стали высокотехнологичными отраслями национальной экономики. Экспорт сельхозпродукции, оценивавшийся в 250 млн. долларов в 1974, вырос до 1300 млн. долларов в 1987.

Земельная аристократия по сей день весьма влиятельна в Чили, и «деревня» там во многом «сдерживает город», многие граждане которого готовы «стремительно лететь к коммунизму» — это регулярно демонстрируют студенты и многие профсоюзы.

Аргентина

Начиная с Movimiento Nacionalista Tacuara и заканчивая Triple A, антикоммунистическая идеология в Аргентине привлекала молодёжь из университетов, спальных районов и трущоб, выступающую против социализма и пытающуюся синтезировать «правый перонизм». MNT равнялись на испанскую Фалангу, причём не столько франкистский, бюрократизированный её вариант, сколько на «революционный национал-синдикалистский», в духе Примо де Риверы, только они хотели добавить к фалангистским концепциям больше католического фундаментализма.

Triple A, или Alianza Anticomunista Argentina, курировал Лопес Рега, министр социального обеспечения, плотно сотрудничавший с криминалом, профсоюзами и всевозможными «внутренними», «потаёнными» аргентинскими структурами, которые практически не видны неприобщённым наблюдателям. Параллельно Лопес Рега интересовался оккультизмом и астрологией и держал под своим контролем импульсивную, эмоциональную и склонную к мистическим настроениям Исабель Перон. Аргентинский Антикоммунистический Альянс формировался из отправленных в отставку полицейских и представителей силовых спецподразделений, криминальной молодёжи из трущоб, студентов-антикоммунистов и провинциалов, прибывших «покорять столицу», но не устроившихся в жизни. Противостояние левым со стороны парамилитарного движения Triple A было весьма масштабным, масштабнее, чем в большинстве других стран континента.

«Деревня», т.е. фермеры и землевладельцы, и сегодня являются серьёзной оппозицией левым. При режиме Кристины Киршнер, которая, используя лозунг «фермеры — часть Аргентины, а не её собственники» (хотя они и не претендовали), серьёзно разрушила структуру сельского хозяйства, задушила его налогами, зарегулировала, ликвидировала конкуренцию на рынке, оставив возможность для работы нескольким крупным монополиям, сросшихся с государством. При этом она регулярно выводила своих проплаченных «сторонников» из профсоюзов и киршнеристских молодёжных организаций на «марши за реформы и Кристину», на которых «трудовые массы» «гневно клеймили» фермеров, бизнесменов, оппозицию и прочих «врагов народа».

В 2008 году аграрии устроили масштабную забастовку, перекрыв трассу и вызвав серьёзный испуг у правительства.

Другие случаи

fdnmujer

Девушка из Fuerza Democrática Nicaragüense — одной из старейших группировок Контрас

Я не планировала писать объёмную статью, поэтому подробно остановилась лишь на четырёх прецедентах. Можно было бы вспомнить и Гватемалу, и Колумбию, и США (где фермерские, «индустриально-рабочие» и про-республиканские штаты пока позволяют системе функционировать, а правым — приходить к власти), и Парагвай (где «деревня окружает город» в буквальном смысле, и благодаря этому правые там долгое время находятся у власти.), и Перу, где Альберто Фухимори смог победить могущественных оппонентов во многом благодаря трущобам и провинции. Отдельно я бы хотела упомянуть движение Контрас в Никарагуа. Я во многом не согласна с бойцами-контрас, поскольку они массово были против сомосизма и, скажем так, на избыточном «антидиктаторском» пафосе (я же считаю сомосизм одним из лучших режимов XX века — если, конечно, знать его реальные достижения, а не читать бредни про то, как Сомоса кормил анаконд и горных волков оппозиционерами-коммунистами.) Однако Контрас — это потрясающее явление: провинциальная и деревенская молодёжь, среди которой было огромное количество девушек (наследие сомосизма — династия Сомоса достигла колоссальных результатов в смысле прав женщин и женской самоорганизации), которая с оружием в руках выступила против ультралевого марионеточно-советского сандинистского режима. Это как редкий прекрасный цветок: кому-то может не нравиться его запах, но красота его форм и идеальное сочетание оттенков заставляет забыть о претензиях.

Организации, которые я описываю, совершенно не «святые». У них бывали и дурацкие идеологические ошибки, и слегка дикие для живущих в 2017 году людей взгляды. Но святых вообще мало, и это, как правило, отдельные индивиды, а не группировки. Однако многие из этих организаций действовали эффективно: они не допустили превращения своих стран в нищие территории, на которых осуществляется геноцид и прочая «классовая справедливость» с «уничтожением буржуазии и кулаков как класса». А как ещё можно действовать против исламистов, сендеристов, других ультралевых, готовящихся к городской герилье и захвату власти? Других способов нет. Безусловно, можно просто усилить разведку и полицию и ввести комендантский час — тогда уже через полгода вы будете жить при очень нехорошем режиме, и далеко не факт, что он устранит проблему, ради которой вы его приводили к власти: есть большой шанс, что два вида зла (этатизм и «угнетённые империализмом и неверными») договорятся и будут действовать в паре.

На мой взгляд, солидаризм и «возвращение деревни» — это куда более адекватный выход; «деревня», по меньшей мере, никогда не построит тоталитарной системы. К тому же подобные «инициативы снизу» обладают колоссальным стратегическим превосходством, которое, к слову, отмечали многие маоисты и вдохновлённые маоизмом террористы, типа Сендеро Луминосо: формальная власть находится далеко, она труслива, болтлива, раздираема парламентскими противоречиями, а кроме того, обязана действовать в рамках формальных процедур. Она существует в рамках чисто «городского» дискурса, «всё должно быть регламентировано, чтобы все могли мирно жить». Разумеется, это работает ровно до того момента, пока в систему не вводится элемент, играющий не по правилам. Террористы, сепаратисты, ультралевые боевики, даже обычная крупная банда отморозков в трениках — кто угодно. Они быстро захватывают несколько районов, показывают населению, что власть далеко, а они — вот здесь, совсем рядом, и, в отличие от власти, они могут себе позволить казни и пытки. Население пассивно переходит на сторону этой «неформальной власти», поскольку, во-первых, боится, а во-вторых, привыкло к комфорту, не имеет навыков сопротивления и ведения боевых действий. Очевидно, что против такой тактики, детально описанной Мао в «Стратегических вопросах революционной войны в Китае» и некоторых других работах, может сработать только похожая сила — то есть, вооружённая консервативная «деревня», которая тоже находится совсем рядом, и вполне способна противостоять опасным «новым игрокам» достаточно брутальными методами. При этом «деревня» хорошо мотивирована: она защищает свою землю и своих сограждан.

Итоги

Я хочу сказать, что бояться деурбанизации — глупо и недальновидно. Это скорее признак «оздоровления общества», нежели какой-то дурной симптом. Ничего ужасающего в «деревне» и «общине» нет, если это не какая-то сектантская община, живущая в глуши и отказывающаяся от телефонов, компьютеров и тракторов. Более того, западные проблемы последних 50-60 лет связаны именно с тем, что произошёл колоссальный перекос в сторону «города», причём не столько в сторону городской промышленности и предпринимателей, сколько в сторону университетов, где студентам дают в основном очень сомнительные доктрины различных левых социологов и экономистов, НПО и транснациональных структур.

Мне очень сложно представить себе «арабские районы», в которых насилуют женщин, где происходят убийства и откуда постоянно вылазят какие-то социальные паразиты, требующие больше денег и жгущие собственность граждан на Рождество, в стране, где столицу реально «окружает деревня». Ну погрузятся эти фермеры и их дети в автобусы, приедут в город и устроят любящим понасиловать, пожечь и пограбить «угнетённым» Джакарту 1966 года. К ним присоединится часть полиции и местный криминал, которому совершенно не интересно наблюдать, как угнетённые беженцы отнимают у него рынки и вообще хозяйничают на улицах. Добавьте ещё тысячи или даже десятки тысяч городских правых — фундаменталистов-христиан, националистов, которые тоже с радостью присоединятся. Проблема, в общем-то, будет решена за несколько дней. Узнав о событиях в каком-нибудь Ротерхэме, вся эта разномастная толпа просто раз и навсегда решила бы проблему пакистанских насильников-сутенёров и местных властей.

texas

Кадр из «Техасской резни бензопилой»

Обычно считается, что «деревня» по умолчанию страшнее и хуже любых городских инициатив, и на это активно работает культурная пропаганда: деревня — это «Техасская резня бензопилой», а город — это «Дьявол носит Prada». Однако это довольно глупые стереотипы. Я постоянно езжу по провинциям самых разных стран, знакома с кучей фермеров и аграриев, и такой концентрации рассудительных и свободолюбивых людей ещё нигде не видела. Живя в своё время в России, я тоже много общалась с «деревней», и никаких конфликтов с ней у меня не было. Более того, мой отъезд из России был связан в первую очередь с инициативами «федерального центра», т.е. концентрированного города, а никак не с «экспансией деревни». Большинство больных российских законов принимают носители городской культуры: они владеют двумя и более языками, постоянно ездят за границу, их дети обучаются в лучших университетах Европы и США, сами они горожане; максимум их родители могли быть откуда-то из провинции. Их риторика — 100% «городская», бюрократическая и регламентирующая.

Правым необходима «реабилитация деревни» и новая социология, органично вписывающая в себя деревню и трущобы, план борьбы с нищетой, адекватную и прагматичную позицию в отношении криминала (я говорю о «национальном» и «культурно близком» криминале; исламисты, среднеазиатский криминал и прочие «кочевники» являются естественными врагами правого свободного общества.) Я сама, признаться, испытываю сильную тягу к написанию художественных текстов на деревенские темы. Вскоре у меня должна выйти книга (на испанском), сочетающая в себе деревенскую прозу, киберпанк и мой фирменный «магический ельцинизм». Пытаюсь сделать, так сказать, собственный вклад в реабилитацию деревни. Которая, надеюсь, кое-где скоро перейдёт в наступление.

Kitty Sanders, 2017 http://www.kittysanders.com/3646
кровь и почва

очень разумно написано ПОЧЕМУ не надо быть толерантнымъ :

кровь и почва

возродили османизмъ (64) : утомленные полумѣсяцемъ

Я понятно не полностью соглашаюсь съ авторомъ, но чужихъ текстовъ не кромсаю.

Оригиналъ взятъ у galkovsky въ PS-24. УТОМЛЕННЫЕ ПОЛУМЕСЯЦЕМ


У бедных европейцев есть два больших внешнеполитических разочарования. Collapse )